И вновь приходит на нашу улицу праздник. Еще один, очередной в длинном ряду таких же, учрежденных, но не официальных и, стало быть, будничных. Но если в прошедшем веке известные слова из гимна коммунистических бригад ("трудовые будни - праздники для нас") содержали в себе некоторую толику здравого смысла, то ныне, когда большинство россиян не замечают тавтологии в словосочетании "праздничные праздники", ирония "праздничных будней", напротив, становится более чем очевидной. Однако ее стараются не замечать. Или боятся замечать, продолжая с настойчивой тупостью топотать монотонными ногами, убеждая себя, что это-то и есть удалая русская пляска, и, бросаясь с кулаками на всякого, кто осмелится заметить, что грех так вести себя на... похоронах. "А был ли мальчик-то?!" - восклицает неизвестный гражданин в известном (увы, уже не многим) романе Максима Горького, изо всех сил надеясь, что тревога окажется ложной и виновник этой лжи будет наказан.
Вот и я. Предчувствую возгласы негодования по поводу уже самого названия моего эссе. Негодования с надеждой на ложь. Негодования, ибо сомнению подвергается то, что до сих пор считается в России святым. И, должно быть, более всего уверены в этой святости сами учители. Несмотря на то, что сами же и растоптали ее, отплясывая на вечеринке по поводу начала учебного года, не зная еще, какую жертву потребовал в это время от России князь мира сего. И когда узнали - еще четыре дня продолжали (по инерции) топотать вместе со всей страной, мэрами именинных городов и самим президентом, не посмевшим омрачить трауром выходные дни.
Не так давно после прочтения последней повести Валентина Распутина ("Дочь Ивана, мать Ивана") мне казалось, что писатель поставил и последнюю точку в изображении нашего духовного падения, что дальше уже некуда падать. Но в строгом реалистическом произведении не нашлось места для символики, как это было в "Живи и помни" и в "Прощании с Матерой". Первого сентября сама действительность нашей жизни сделалась символической. И разверзлись льды. И поглотили всех нас так, что хочешь не хочешь, а приходится задаваться вопросом: "А был ли?..".
Жажду читателя понимающего, хотя и о нем можно задуматься в том же духе. Как и о всех нас, составлявших некогда "здоровую", "боголюбивую" и "богоносную" нацию. Как и о себе самом. И уже нет, и не может быть, и не нужно никакого оправдания. После заявления министра образования России (накануне трагедии) о необходимости слияния сельской школы с клубом и "молчаливого согласия" самих учителей и родителей их учеников - не нужно оправдание. Потому как министр не приказал, а лишь констатировал свершившийся факт.
Клуб давно уже в нашей школе. И невозможно было этого не заметить. Скажут: "Да у нас он везде! Телевизор, что ли, не глядите? В церковь, что ли, не ходите? Еще Высоцкий пел о том, что "ничего не свято!". Но то были песни, а с тех пор, как стала умирать Россия, пошли пляски, и, право же, тут огромная разница. В песне, какой бы ни была она надрывной, слышится все же тоска по Раю. В пляске же - тупое согласие с адом. И как же еще назвать беспрекословное принятие всеми районными отделами образования, а с ними и всеми учителями школ в качестве нового догмата утверждения областных образовательных властей о том, что отныне школа объявляется относящейся к сфере услуг? И не содрогнулся ни один районный клуб, с трибун которых и звучали эти страшные слова. Да и как содрогаться, когда тут же последовало напоминание о том, что мы должны быть "законопослушными гражданами"!
Задуматься только! Законным становится преступление! Против детства. Против Бога. Против России. Ибо сравнять учителя с официантом, массовиком-затейником и барыгой на рынке (где и обрывается жизнь в распутинской повести) - значит обезоружить его, а с ним и детей наших пред лицом того же пресловутого "международного терроризма". Пресловутого - потому что у него нет лица как такового (боевики в бесланской школе были всего лишь исполнителями чьего-то плана), но удары наносятся именно туда, где законом обозначаются самые слабые наши места.
По христианским канонам, насильственная смерть без покаяния расценивается как Господнее наказание за апостасию (отступничество от Бога), если смерть эта не "за други своя", как, например, при защите Отечества. После Беслана поспешно и громко зазвучали слова о "состоянии войны", в каком якобы находится Россия. При этом говорится о "новой", "тайной" войне, где враг невидим, неслышим и неуловим. Однако таковыми чертами способен обладать лишь один враг - рода человеческого. И оружие против него давно испытано: то самое - "доброе", "вечное", что Богом и людьми издревле поручено "сеять" воспитателям подрастающих поколений.Не продавать, не предлагать в виде услуги, а именно сеять и следить за всходами, тщательно отделяя зерна от плевел. Это божеский труд. Оттого и плата за него всегда была скудной на земле. Оттого и являлся исстари на земле школьный учитель в образе подвижника, наравне с подвижниками Веры. Никакая сатира не могла запачкать этот образ, никакие Беликовы и Передоновы не становились типичными персонажами, покуда кто-то сам не вызывался облачиться в их "футляр" и сделаться "типом". Даже во времена жестоких сталинских репрессий они не боялись ГУЛАГа, упорно продолжая свою "посевную". Даже когда сельские школы по вечерам реально превращались в колхозные клубы - продолжали, указывая затейникам их второстепенные место и время.
Что же с нами случилось? Почему клуб победил нас так, что вся страна теперь может, жуя, пия и пляша, смотреть на разыгрываемый перед нею в школе дьявольский, кровавый спектакль? Почему не видит она, как этот спектакль изо дня в день разыгрывается в каждой российской школе и с не менее бурно истекающей из детских существ кровью? Правда, обескровленные, увядшие, "до времени созрелые" дети остаются живыми, и пока еще не поворачивается язык назвать их "живыми трупами".
Нет, это не "состояние войны" - это состояние чумы. Перечитаем Пушкина. Вспомним Гоголя, Достоевского, Чехова, Горького... Пока еще мы имеем возможность вспомнить их, еще не изъяты они, с того же "молчаливого согласия", из школьной программы, хотя и заметно "сужены". Скоро в "сфере услуг" на них не окажется спроса. И школа запрется на "глухие запоры", как пела Мэри. От терактов ли будут эти запоры или от учителя, в истинном смысле этого слова? Впрочем, вряд ли истинный согласится принимать участие в узаконенном там пире. Во время чумы. С ее интерактивными плясками, тухлыми угощениями от Сороса, пошлыми проповедями от Карнеги, воспитательным развратом и новыми технологиями лакейства. Воскликнет ли кто-нибудь тогда с надеждой: "А был ли он?!" - и что услышит в ответ? Ведь если не был, так и горевать не о чем. А если был - найдутся ли силы для его извлечения со дна образовавшейся во льду России проруби?
