- В МОЛОДОСТИ мой отец, Андрей Андреевич Громыко, - рассказывает его сын Анатолий Андреевич, -хотел быть летчиком, а стал дипломатом.
Между этими двумя профессиями, говорил он не раз, много общего, например, не терять голову в экстремальных ситуациях.
Дипломат, как и военный летчик в бою, должен обладать инициативой. Летчик для этого занимает над противником господствующую высоту, с которой удобно атаковать. Для дипломата такая высота - это настойчивая дипломатическая инициатива. Когда я стал министром, говорил Андрей Андреевич, борьба за инициативу стала моим кредо в дипломатии. Я считаю, тот дипломат хорош, кто регулярно выступает с продуманными предложениями...
Имя Андрея Громыко было хорошо известно не только в Советском Союзе, но и далеко за его пределами. Знаменитым на весь мир его сделала должность министра иностранных дел СССР. Еще в юные годы он понравился Вячеславу Михайловичу Молотову и был назначен в 1939 году руководителем американского отдела Министерства иностранных дел.
Андрей Андреевич проработал министром иностранных дел двадцать восемь лет. Эта должность досталась ему не по наследству, удержаться на ней более нескольких лет, а то и месяцев трудно. Вряд ли кто-либо в современной России побьет этот своеобразный рекорд XX века.
- Дипломатом я стал по случайности, - признавался Громыко. - Выбор мог бы пасть на другого парня из рабочих и крестьян, а это уже закономерность. В дипломатию вместе со мной таким образом пришли Малик, Зорин, Добрынин и сотни других.
Андрей Громыко за время своей службы никаких богатств не накопил, за званиями не гонялся, гордился тем, что в военном билете у него было звание "солдат". К своей славе "дипломата номер один" он шел по дороге профессионального дипломатического труда.
С 1943 по 1946 год Громыко работал послом в Соединенных Штатах Америки. Он принимал активное участие в исторических Крымской и Потсдамской конференциях, возглавлял работу по выработке Устава ООН, а в 1945 году от имени Советского Союза подписал его. В 1946-1948 годах работал представителем СССР в ООН, отстаивал в Совете Безопасности, где "правили бал" США, наши советские позиции. Это неравноправная ситуация вынуждала Москву часто прибегать к "вето".
В 1948 году Андрей Андреевич отзывается в СССР, где до 1952 года работает заместителем министра иностранных дел. Затем едет послом в Великобританию. После смерти Сталина вновь назначенный министром иностранных дел Молотов возвращает А. А. Громыко в Москву, где вплоть до 1957 года Андрей Андреевич работает его первым заместителем.
В апреле 1957 года Громыко назначается министром иностранных дел СССР и работает на этом посту до июля 1985 года. Летом 1985 года сессия Верховного Совета СССР избирает его главой государства - председателем президиума Верховного Совета СССР. Это был венец его службы советскому обществу.
- Первым из иностранных лидеров, кто поздравил Андрея Андреевича, был премьер-министр Индии Раджив Ганди, - продолжает Анатолий Громыко. - Помнится, отец возвратился с сессии Верховного Совета СССР. Мы всей семьей сели обедать, в коридоре зазвонил телефон. На проводе был Ганди. В конце короткого разговора отец сказал:
"Я тронут вашим, господин премьер-министр, вниманием. Благодарю вас за теплые слова. Индия и Советский Союз будут всегда идти рядом, помогая друг другу".
Дипломатический талант Андрея Андреевича Громыко был замечен за рубежом быстро. В августе 1947 года журнал "Тайме" писал:
"Как постоянный представитель Советского Союза в
Совете Безопасности Громыко делает свою работу на уровне умопомрачительной компетенции".
Долгий срок работы Громыко на посту министра иностранных дел был далеко не единственной причиной его авторитета. Еще в 1946 году, несмотря на многочисленные нападки буржуазной прессы на советского дипломата, многие американцы отдавали ему должное. Он, говорилось в одном из заявлений, "необычайно остроумен, искусный диалектик, специалист по ведению переговоров с большими способностями, он всегда вежлив, как будто специально готовил себя к тому, чтобы освободиться от человеческих слабостей".
Тридцать лет спустя, в 1976 году, государственный секретарь США Сайрус Вэнс, выработавший вместе с Громыко соглашение об ограничении стратегических вооружений, сказал:
- Мало кто в современном мире может с ним сравниться... В дипломатии он скрупулезный профессиональный практик, это человек величайших способностей и высокого интеллекта, обладающий всеми другими чертами государственного деятеля.
На Западе не любят признавать, что общепризнанные авторитеты, лидеры в своем деле, могут быть выходцами не из их среды. Западники проявляют большую активность, упорство, чтобы прослыть сильными руководителями. Практически исключается, чтобы западные средства массовой информации признали за советскими, а сегодня за - российскими политиками пальму первенства в каком-либо крупном деле. Громыке удалось преодолеть этот барьер. В 70-80-е годы многие на Западе говорили и писали о нем как о "дипломате номер один"!Ведущая лондонская газета "Тайме" сообщала в 1981 году:
"В возрасте 72 лет он -один из самых активных и работоспособных членов советского руководства. Человек с прекрасной памятью, проницательным умом и необычайной выносливостью... Возможно, Андрей Громыко является самым информированным министром иностранных дел в мире".
Признанный Западом авторитет Андрея Громыко был высшей пробы. В отличие от прискорбных примеров того, как приобретался авторитет за рубежом некоторыми советскими и российскими лидерами в годы перестройки, и в особенности после развала СССР, он добился его не путем подыгрывания Западу, а непрестанной борьбой за интересы своей страны. Западная пресса отмечала, что он был прежде всего практиком, не путающим профессиональную дипломатию и идеологию: его "основным принципом являются советские национальные интересы", он "подчиняет пропаганду и идеологию обстоятельствам".
- Надо отметить, - вспоминает сын Громыко Анатолий Андреевич, - что в речах и выступлениях отца никогда не было подобострастного нарочитого восхваления ни Хрущева, ни Брежнева, ни других последующих генсеков. Его здравицы в их честь, которые он произносил на съездах и официальных приемах, были весьма сдержанны. Ни разу в нашем доме, когда собирались гости, отец не произносил тостов в честь партийных лидеров. Не любил и когда пели похвалу ему самому. На своем 60-летии, которое отмечалось на нашей даче во Внуково, гости были немало удивлены, в особенности тамада - его первый заместитель Василии Кузнецов, когда отец, опередив всех, встал и сказал:
- Предлагаю тост за то, чтобы в честь юбиляра не было тостов.
Тосты, конечно, были, но, думаю, их число и продолжительность резко сократились.
Были л и у отца друзья, если не считать родных? Боюсь, что нет. Судьба политика и дипломата, члена Политбюро исключала тесную дружбу. Из советских и государственных политиков он ценил Брежнева, маршала Жукова и как дипломата Молотова. По его ходатайству Вячеслава Молотова восстановили в КПСС, а Кагановичу в этой просьбе он отказал. Ровными были отношения министра со своими подчиненными. Наиболее близкими к нему в личном плане были замминистра Владимир Семенов и посол в США Анатолий Добрынин. Высокого мнения отец был о замминистре Георгии Корниенко:
- Очень хороший работник Корниенко. Он был бы хорошим министром, как Добрынин, - говорил Громыко.
Тепло отзывался о замах Игоре Земскове и Анатолии Ковалеве, огорчался, когда последний при Шеварднадзе стал принижать результаты работы прежнего министра и усердствовал в возвеличивании нового шефа.
- Я о Ковалеве был лучшего мнения, - сказал он.
- Когда я вспоминаю моего отца, - замечает Анатолий Андреевич, - то каждый раз как наяву слышу его голос:
"Толя, а не пройтись ли нам? мокалякаем".
Этого необычного слова "покалякаем" я больше ни от кого не слышал. Но для меня в зрелом возрасте оно стало "визитной карточкой" отца, приглашением к интересному разговору. Где бы мы ни жили - в Вашингтоне, Нью-Йорке или Москве, - его страстью были пешие прогулки и чтение.
Как-то после легкого ужина, когда отец обычно съедал гречневую кашу или блинчики с творогом, выпивая на десерт чашку ароматного чая с вишневым или смородиновым вареньем, он сказал:
- Как ты смотришь на то, чтобы пройтись?
Мы вышли на свежий морозный воздух и пошли по асфальтовой дорожке вокруг дома. Разговорам нашим, казалось, не было конца. Мы беседовали о политике, экономике, международном положении, о власти.
- Власть, - сказал отец, это явление уникальное. Ее воздействие можно сравнить с влиянием наркотиков. Порой через два-три года властвования человека трудно узнать. Большинство лидеров по мере своего нахождения у власти меняются не в лучшую сторону. И виновата в этом власть над другими людьми, которую они получают. Бывают, конечно, исключения, но довольно редкие. Андропов достойно прошел испытание властью. Каким я его знал многие годы назад, таким он и остался. Он один из немногих, кто понимает все это и стремится себя контролировать.
- От чего? - спросил я.
- От эмоций, переполняющих каждого человека. Например, Хрущев совершенно не к месту на приеме, весь побагровев, выкрикнул в сторону иностранных дипломатов и журналистов фразу: "Мы вас похороним! ". При этом было трудно понять, что он имеет в виду. Натовская пропаганда, естественно, использовала этот инцидент, разжигая миф о советской военной угрозе. Западный обыватель зримо представил, как коммунисты закапывают его в могилу. Одним словом, вреда было много, даже очень много.
- А этот случай с ботинком в ООН, это же просто цирк, - вставил я, чтобы поддержать разговор.
- Вот именно. Ты представляешь, выступает, да не кто-либо, а лощеный Макмиллан, премьер-министр Великобритании. Это было в разгар "холодной войны", макмиллан делает выпад в наш адрес. Ну, я бы сказал, работает обычная ооновская кухня, со всеми ее политическими, дипломатическими приемами. Я сижу и думаю, как на эти выпады при случае в ходе дебатов ответить. Неожиданно сидевший рядом со мной Никита Сергеевич наклоняется и, как я сначала подумал, что-то ищет под столом. Я даже чуть отодвинулся, чтобы ему не мешать. И вдруг вижу - вытаскивает ботинок и начинает колотить им о поверхность стола. Откровенно говоря, первая мысль была, что Хрущеву дурно. Но через мгновение я понял, что он протестует таким образом, стремится поставить Макмиллана в неловкое положение. Я весь напрягся и против своей воли стал стучать по столу кулаками - ведь надо же было как-то поддержать главу советской делегации. В сторону Хрущева не смотрел, мне было неловко. Ситуация складывалась действительно комическая.
Десятки делегатов смотрели в нашу сторону, но никто даже не улыбался. А сидевший впереди испанец не выдержал, обернулся и буквально прошипел: "Вы нам не нравитесь... Вы нам не нравитесь". Честно скажу, мне эта ситуация тоже более чем не нравилась. Серьезная дипломатия не допускает шутовства. А ведь Хрущев вел себя как самый настоящий шут.
- Этот эпизод войдет в анналы ООН, о нем никогда не забудут, - сказал я и добавил: - И ведь что удивительно, можно произнести десятки умных и даже блестящих речей, но оратора через десятилетия, может, никто и не вспомнит, а башмак Хрущева не забудут.
- Лучше быть забытым, чем прослыть дураком, - сказал отец.
- Для меня отец, - подчеркивает Анатолий Громыко, -остался в памяти внимательным, требовательным и добрым другом. Все, кто с ним общался, знали, что он человек слова. Если пообещает, то сделает.
Он любил книги по истории, часто перечитывал. Карамзина, Соловьева, Ключевского. Читал он много. Собрал большую библиотеку. В его руках можно было увидеть книги Куприна, Тютчева, Лескова, Бунина. Из американских писателей и поэтов любил Драйзера, Джека Лондона. Любимыми произведениями русских писателей у него были "Война и мир" Льва Толстого, "Тихий Дон" Михаила Шолохова, говорил, что человек не может считать себя образованным, если не прочтет "Цусиму" Новикова-Прибоя. "Капитанскую дочку" Пушкина считал великим шедевром русской литературы.
Самым любимым и уважаемым человеком для отца была его мать, моя бабушка, Ольга Евгеньевна Громыко. Он рассказывал, что в деревне ее звали "тетя Оля профессор".
- Толя, - говорил отец, - до сих пор я слышу голос матери. Словно какая-то невидимая нить связывает нас: "Сынок, если люди друг к другу идут не со злом за пазухой, а с открытым сердцем, если слушают не только себя, а слышат других, если живут не только настоящим, а помнят о прошлом, то будут они счастливы. Если не так, то придет к ним большое горе. Людей должна связывать любовь, а не зависть".
Андрей Андреевич Громыко понимал, куда ведет страну перестройка, начатая Горбачевым. В последнее время его отношения с ним были натянутыми.
- К сожалению, тот Горбачев, которого я выдвигал в генсеки, - не раз говорил Громыко, - и нынешний -совершенно разные люди, - и подчеркнул: - Не по Сеньке оказалась шапка государства, не по Сеньке!
Андреи Громыко, однако, не предчувствовал, что уже через два года после его кончины Советского Союза не станет.
- Я могу, однако, засвидетельствовать, - утверждает Громыко-младший, - что он не только умом, но и сердцем чувствовал, что наша страна сваливается, как потерявший управление самолет, на одно крыло и вот-вот переидет в штопор.
Никогда не забуду, как вхожу я на террасу и вижу отца. Он устроился в тени в качалке, смотрит на милый его сердцу подмосковный лес. Через месяц ему исполнится 80 лет. Если бы я знал, что в добром здравии вижу отца в последний раз. Жизнь человека летит как стрела...
Я горько переживал смерть отца. Вспоминается, как однажды, незадолго до смерти, он обнял меня и сказал:
- Толя, помни, никогда нельзя унывать. Видишь, даже в мои годы я не чувствую себя стариком. Физически люди умирают, а духовно - никогда. Надо верить.
Таким Андрей Андреевич Громыко остался в моей памяти - внимательный и строгий отец, преданный идее политик и выдающийся дипломат, решавший международные вопросы мирового масштаба во блага родного Советского Отечества. Он часто говорил:
- Свое слово в истории я сказал. Я никогда никому не позволял собой манипулировать. Кто стремился к этому, хотел манипулировать Советским Союзом. Мы великая держава и никому этого делать не позволим. Наше влияние в ООН и ее Устав на долгие годы закрепляют за нами роль великой державы.
