Лидия Сычева родилась в Воронежской области. Окончила Литинститут. Публиковалась в журналах "Новый мир", "Москва" и других изданиях. Автор книг прозы и публицистики "Предчувствие", "Тайна поэта", "Последний блокпост", "Вдвоем". Член Союза писателей России.
МЕЖДУНАРОДНЫЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ КОНКУРС ИМЕНИ АНДРЕЯ ПЛАТОНОВА "УМНОЕ СЕРДЦЕ"
Утром встанешь - росы блестят, свежо; солнце у горизонта в золоте плещется; в небе тишина, а по округе петухи последние поют, те, что свою очередь проспали. Думаешь: вот день, вот жизнь; уж я-то мир удивлю! А 40 лет прошло, и ничего нет - ни ума, ни денег, ни терпения. Так Нинка Зубова размышляла, вспоминая и утро, и жизнь свою. Ну, что капиталов не собрала - ладно; время сейчас такое, что богатства честностью не наживешь. И что красота прежняя отцвела (а Нинка внешности была выдающейся; роза и роза, но не деревенского типа, а благородная, окультуренная; все ж таки мукомольный техникум за плечами) - годы идут, им по дури только Алка Пугачева сопротивляется. Но муж! .. И лентяй, и пьяница, и тупой, и ненавистный - Нинка вспоминала супруга и кипела. Вот уж точно: браки совершаются на небесах - ты хочешь возвыситься над природой, а она тебя назад, назад, в беспросветные юдоли; и такую пару тебе подберет, что счастья не видать и бросить невозможно. Как жить, спрашивается, и что делать? !
Философствования эти посетили Зубову по пути из райцентра в деревню. Ехала она на попутном "москвиче" к тетке Марии, крестной матери. Давно надо было ее проведать, да и гостинец забрать - ведро вишни, на компоты. "Своя машина в руинах, деньги выкинули, и скитайся по чужим кабинам", - муж был опять мысленно помянут и опять недобро. Попутка между тем ходко для ее возраста шла, исправно; дорога летела; по сторонам гнули шеи выгоревшие до серебра нивы - засушливый год-небо дразнило синевой - вроде бы наверху море не меряно, а уж воды-то, воды...
- А ты чья ж там будешь? - имея в виду Лазоревку, вступил с Нинкой в беседу хозяин "москвича". Ему за шестьдесят, но здоровый, кряжистый, видно, что мужик, а не старик; нос большой, красный, в шишках; руки-хваталы руль крепко держат - сила; по щекам и подбородку небрежная щетина - презрение; в глазках утопших хитрость стынет. Едет семейно: на заднем сиденье жена царствует, сухая, гордая, платочек в повязочку, губки в строчку поджаты; в общем, карга. Но Нинка к людям, сделавшим ей одолжение, доброжелательна и приветлива - она подробно рассказывает.
Мужик оживляется:
- А я Марию знаю, - он начинает путано вспоминать неизвестных Зубовой родственников - троюродных, четвероюродных - Нинка согласительно кивает, все ж дорога за разговором веселей; мужик продолжает расспрашивать: - У Марии вроде Жорик помер?
Жорика, да, нету, царство небесное! Во мужик был! "Нина, - подмигивал он при встрече, - пошли выпьем, хоть чокнусь с молодой! " Пил все подряд в неограниченных количествах - самогонку, "бормотуху", водку, когда, может, и одеколон - но алкоголиком все же не стал. Гулял напропалую - с приезжими молодыми чувашками, смирными, как телки, с лихими цыганками - чавеллами, но держался семьи: "Я умру геройски, родина наградит, ну дважды там или трижды Звезда Героя, а Марии - большая пенсия", - это он по пьянке, растрогавшись, объяснял подругам по загулу. Был Жорик высок, поджар, строен, завидной выправки ("Полковник"
- звали его в Лазоревке), но стать шла не от военной службы, а от породы да тюремных отсидок - то он подерется с большими телесными последствиями для противников, то магазин ночью тряхнет на предмет курева и алкоголя. Сидел и два, и четыре года; приходил заматеревшим, как волк-вожак после боев; снег-рубашка на три пуговки от ворота расстегнута, античная грудь в голубых наколках, расписана художественно; кудри в благородной седине; к женщинам - галантность; в глазах - издевка и романтика. Жорик - хозяин, возвращался, как он говорил, "из-за границы", сразу устраивался на работу - сторожить зерно, комбикорм. Ну, что-то, конечно, и колхозной скотине перепадало, но и свои свиньи имели рекордные по стране привесы.
Много раз крестная жаловалась на мужа, собиралась разводиться, гоняла его с любовницами по приречным тальникам, сама ходила с разноцветными синяками, попадая в раздраженное состояние супруга, но все же никто не думал, что жизнь Жорика обернется такой страшной смертью. Ловил в пруду рыбу, поймал ангину. Такую, что на ноги не встать. Свезли в районную больницу, вгляделись - рак гортани. За месяц человек истаял, усох до мощей, кудри вмиг белыми стали, говорить не мог, только смотрел. Глаза страдали. Вишневые очи. Жил как хотел, грешно, широко, разгульно, а умирать час пришел - взгляд иконный. Видно, прощение всем будет, а мучений - никому не избежать...
- Прошлым летом дядя Жора умер, - вздыхает Нинка, - жалко его. Даже не верится, зайду - двор пустой.
- Ну, передавай тетке привет, - наказывает водитель. - Ты поняла от кого? Скажешь: от Николая, что на Плану жил. Или по-простому: от Прохоренка сына. Подожди, а ты когда назад? Часа через полтора? Так я тоже, Наташку брошу у тестя, - кивает он на бессловесную жену, - и домой. Не, под дорогу не выходи, - грубо наказывает он Нинке, - я сам к двору подскочу. Заберу уж, ладно...
Двор у крестной - зона былого хозяйственного благополучия. Жорик, насидевшись в нормированных пространствах, любил порядок. Чтобы трава на квадратной площадке перед домом была как футбольный газон, чтобы куры по просторным клетям квохтали и не пачкали территорию, чтобы яблони и прочие культуры по шнурку росли, без вольных отступлений. Увидит Жорик во дворе оставленный хозяйкой не у места предмет - щетку для побелки стен, например, хвать его, и не успеет Мария рот открыть, вещица уже летит в космос, за ворота, на выгон, метров на пятьдесят. И все было: дом как игрушечка, мухи над навозной кучей не кружились, и огород - показательное хозяйство. А нынче - Нинка грустно заметила следы упадка - сизая лебеда по углам двор глушит, а скосить - некому.
- Да они гости! - ахает на появление крестницы тетка, - а я слышу, кто-то в сенцы лезет, думаю, небось Симкина собака отвязалась!
И Симка тут, соседка, давно одинокая бабенка, легкая на ногу, певунья, характера, правда, сварливого; а муж умер от пьянки годов десять назад. Сидят в зале, густо устланном домоткаными половиками; по стенам малые и большие портреты с родней, полутьма от прикрытых ставень, холодок. - Воскресенье, так мы собрались побрехать, - объясняет крестная обстановку, - чи ее, эту работу, всю переделаешь! Нинка подстраивается, включается в разговор. Ну, слово за слово, про городских родственников, про то, что корова отелилась (а переходила сильно! ), что урожай вишни - "было бы не так жарко, лезь на дерево, да рви еще"; в конце концов гостья вспоминает о Прохоренке и его привете.
- Да ты че! - изумляется крестная. - Прямо при жене и сказал? Мол, "привет Марии"? Девки! Он ведь мой жених! Был. Симк, ты помнишь его? В 56-м году гуляли вместе, он свататься собирался. Давно я его, - Мария задумывается, - не помню уж сколько лет не видала; к тестю редко ездит, не заладили. Там он страшный небось? - с радостной утвердительностью спрашивает она у гостьи.
Нинка смеется:
- Скоро увидите! - и объясняет, что Прохоренок заедет за ней на обратном пути. Тетка Мария остолбенело думает над новостью секунд двадцать, не боле:
- Бабы? А че мы дремлем ? ! Нынче воскресенье, праздник, крестница в гостях, давайте сядем! Симка, зови Шураню, бутылка у меня есть, закуски наберем!
Симку уговаривать не надо, подхватилась, только тапки замелькали. Тетка тем временем из шифоньера новую скатерть, старую долой, на стол из холодильника, из погреба продукт - холодец, сало, котлеты, перцы в поллитровых банках с прошлого года, закуски, яичницу бегом жарить с луком; огурцы малосольные из ведра обливного; сметана, творог само собой; хлеб домашней выпечки щедрыми ломтями пластает; и чеснок молодой, матовые зубки, чтобы самогоновый запах отбивать. Поллитра из погреба - в паутине, бутылку Нинка протерла влажной тряпкой, она аж засветилась вся! Тут бабы прибежали - тоже не с пустыми руками - Шураня с четверкой "Русской", Симка с котелкой покупной колбасы; стол весь заставили чашками, тарелками, судками, от одного вида изобилия можно опьянеть, на свадьбах такого не увидишь. "Ну, крестная! ", - удивляется Нинка.
Сели. Тетка, правда, опять спохватилась, мол, подождите минутку - и в комнаты. Вышла принаряженная - юбка на ней черная плиссированная ("дочь подарила, она ее одевала, может, раза три-четыре") и кофта белая, вся бисером расшитая. Ну и ну! Точно, будет и на нашей улице праздник. Выпили по первой, закусили и как-то сплотились, зароднели, разговоры пошли; потом еще добавили. Недоверчивая Шураня, губошлепая баба-телеграф, все новости от нее по Лазоревке расходятся, спрашивает:
- Че гуляем-то?
- А - машет чуть захмелевшая тетка Мария, - я вдова и живу на полную катушку! Много ли бабам надо? Языки развязались, пошла разноголосица: кто про внуков, кто про пенсии, кто про болезни и врачей. Про последнее особенно - каждая перенесла по хирургической операции, кому зоб вырезали, кому желчный пузырь, кому по-женски, в общем, есть что вспомнить. Пир горой, Нинка уже и забыла про хозяина "москвича". А он тут как тут:
- Можно к вам?
Стоит в дверях, фуражку мнет. У мужиков спеси много, и силы, и дурости, но против компании подгулявших баб один в поле не воин. Смутился жених. А Мария от стола медово:
- Коля, проходи, присаживайся. Может, выпьешь чуть? За рулем вроде много нельзя.
Прохоренок каменеет на табуретке, бугаино кривит толстую бурую шею, не шею даже, холку. Беседа идет с шутками, прибаутками, и гость, чувствуя ложность своего положения, вступает мало и невпопад. Будто он лишний здесь, в бабьем царстве; пущен из милости, и его сочувствие, интерес или забота и не нужны вовсе. Неловкость длится - Нинка чувствует, а крестная вроде ничего и не замечает: хвастает, как зять здорово помогает ("и трубы под газ достал, и котел из города привез"), и какая картошка в этом году будет хорошая - цветет страсть; и что гектар свеклы за сахар прополола; в общем, полный триумф! А с портрета, с карточки увеличенной, Жорик улыбается молодой - чуб кудрявый, кольцами; глаза черные, веселые; воротничок рубашки чайкой летит; что было, то было - жизнь не пережить, поле - не переплыть...
- Ехать надо, - говорит Нинка, вынырнув на мгновение из голубого, качающего тумана.
- Мария, а че он к тебе приходил? - заговорщицки пододвигается к подруге Шураня. Нижняя губа от любопытства у нее немного отвисает, вроде как у Симкиной собаки перед куском мяса.
- Свататься! - прыскает смешливая Симка, приправляя холодец хреном. - Опоздал на сорок лет, старый хрыч.
- Зашел и зашел, - встряхивает головой хозяйка. И подмигивает разгульно, берясь за бутылку: - Допьем, девки, горькую. До дна допьем!
...Нинка с Прохоренком молча ехали, быстро. Зубова смотрела в злящийся затылок, терла виски - самогон забористый, первач. Она трезвела трудно, мысли - длинные и короткие - мешались; она пыталась умостить их в голове, сложить во что-то вроде поленницы.
"Москвич" мчался на закат. Алое марево стояло в небе зарей, розовые нивы волнились по обе стороны асфальта; солнце, ничуть не утомленное очередным летним днем, светило пронзительно. И вся небесная, независимая от жизни и поступков людей, красота показалась Зубовой такой мудрой и высокой, что она не могла уже ни думать, ни страдать, ни мучиться, а лишь спокойно и устало смотрела на бегущую к далекой черте дорогу...
Рисунок Анатолия Вернигоры
