Авиньон-2004: XXI век в зеркале сцены
Белью крепостные стены хранят готический Авиньон. У въездных ворот на камне сторожевых башен алым неоном пылает надпись - "БАСТИОН ЕВРОПЫ".
Это символ воскресшего после митингов, уличных угроз "похода безработных актеров на Париж" и аннуляции крупнейшего театрального фестиваля Европы в 2003 году.
Но за клинической смертью Авиньона последовали реанимация и реинкарнация.
В июле 2004 года здесь начался век XXI. Он привел своих героев: в Парадном дворе Папского дворца, в святая святых европейского театра, выстроена декорация "всемирного предместья", спального района - "ничьей земли для лиц без гражданства".
Здесь бетон дышит грязью и едкими испарениями дешевой жратвы. Здесь вполне аутентичный синий сортир стоит встык с облезлым ящиком для мороженого.
Здесь блаженный труженик, "философствующий ремесленник" не станет новым Яковом Беме. Он сделается жертвой и убийцей. Его приведет - пригнетет! - к этому все: тяжелый рок и угарный красный свет здешних дискотек, лай ротвейлера, которого держит на цепи плотный, страшный, бритоголовый парень в черной коже, рекламные щиты "SISLEY", на которых пытливо исследуют синие жилки друг у друга на шейках две нимфетки из приличного квартала, резкий смех здешней нимфетки в дешевых стразах привокзального гламура, грохот электрички (в Берлине надземка идет над городом, в спектакле грозный рокот поезда заменяет гнев Божий)...
Это - "Войцек" Томаса Остермайера, художественного директора Авинъона-2004. Среди белой "пламенеющей готики" Папского дворца "Войцек" пламенеет по-особому: вечной совестью Европы и вечным ее чаянием близкого Апокалипсиса и Страшного Суда.
Пьеса Георга Бюхнера 1837 года переписана Остермайером и "завлитом" его берлинского театра "Шаубюне" Мариусом фон Майенбургом (московскому зрителю известны пьесы Майенбурга "Огнеликий" и "Паразиты"). Солдат Войцек в спектакле 2003 года демобилизован. "Наши сегодняшние беды не связаны с войной, - говорит Остермайер. - Теперь нет казарм времен Бюхнера, но есть предместья, которые затопили собой, подмяли под себя Европу. В них царит та же жесткая иерархия, что в казармах XIX века, так же узаконено насилие и процветает тот же порядок. Войцек - символ новых парий, новых отверженных больших городов. Авиньон - источник кислорода для всей Европы. Но мы привели в стены Папского дворца ту огромную периферию Европы, которая бьется в асфиксии в отравленном воздухе мегаполисов".
У-у, как они все знакомы - эти "люди предместья"! Плотный, сутуловатый Войцек (Бруно Катомас) с вечно виноватым взглядом. Его возлюбленная и жертва - крепко сбитая, грудастая, затянутая в дешевые базарные джинсы Мария (Кристина Гайссе), ее соблазнитель - бритоголовый Тамбур-мажор в мятых штанах "адидас" (Рууд Гиленс), здешние мелкие мафиози, опустившиеся бухгалтеры, пьющие рабочие, Кабирии, выгнанные из седьмого класса, какие-то мятые, в пестром и вылинявшем, очкастые наблюдатели, банда бритоголовых, правящая в квартале, деловитый полудебильный подросток у банды на посылках. Самый сильный эффект спектакля 35-летнего лидера берлинской режиссуры - полное узнавание этой всеевропейской Хитровки и Капотни. "Зеркало сцены" укрупняет и бросает в лицо авиньонской публике то, что публика предпочитает не замечать днем...
Так, наверно, в 1904 году смотрели новую, нашумевшую пьесу "На дне" зрители Художественного театра.
...И Мария становится "роковой женщиной" (чему ее, собственно, и учили неустанно рекламные щиты, обступившие квартал и сцену). Здесь никто (кроме Войцека) не удовлетворен своей жизнью. В Марии, условно говоря, раздразнили "похоть гламура". И Мария идет за красивой жизнью - такой, какая может быть ей дана там, где возлюбленная Войцека жила и умрет.
В здешнем "ночном заведении", в прогорклом запахе жареных сосисок, вся в ослепительных арабских блестках Мария выделывает "танец живота". Живот - тяжелый, неуклюжий. Бритоголовые пляшут вокруг Марии, их хеви-метал-судорога переходит в тяжелую, страшную присядку, в беспачпортное хлыстовское исступление.
Войцек - в углу сцены. Голый, прикрываясь растерзанной, замученной кем-то кошкой, он смотрит на замаранную кровью кошачью шкуру. Исступленно бормочет: "Не хочу! Не хочу!". Зритель видит, как тяжелая волна отравленного, смертного гнева идет через него, до конца развязывая зверское в неуклюжем и тихом человеке...
...Над телом убитой Марии будут с холодным любопытством стоять ловкие, смуглые угрюмые дети предместья. Брат и сестра лет 8-10.
У берлинских детей, которые сыграли эту парочку, - удивительные имена.
Их зовут Май-Нам Шара-пенко (Mai-Nam Scharapenko) и Май-Лай Шарапенко (Mai-Ly Scharapenko). И они действительно брат и сестра...
Два театра соперничают меж собой, создавая силовое поле и энергетику мысли "нового Берлина": "Шаубюне" Томаса Остермайера и "Фольксбюне" Франка Касторфа и Рене Поллеша. "Этих анархистов сцены", своих вечных единомышленников, оппонентов и конкурентов, впервые пригласил в Авиньон именно Остермайер.
В дикой смеси Бога (Gott), Гете, миллиардера-нефтепромышленника, прародителя экологических катастроф и благодетеля арт-авангарда Поля Гетги, Энди Уорхолла и Валгаллы, что взбита в единую эмульсию в спектакле Касторфа "Кокаин", - беспощадный фаустовский анализ "настоящего времени" как лабораторного бульона, на котором всходят вирусы будущего. В "Кокаине" они представлены вирусами тифа.
Бунтарь из Восточного Берлина, вечная жертва осторожной социалистической цензуры 1980-х - Касторф стал звездой немецкой сцены в конце 1990-х. И в те же годы вывесил на фасаде Фольксбюне исполинские буквы "OST", а к списку своих кумиров (Арго, Брехт, Хайнер Мюллер и "Роллинг Стоунз") добавил Карла Маркса. Славу Касторфу принесли спектакли по Достоевскому ("Бесы", "Униженные и оскорбленные", "Идиот"), "Мастер и Маргарита" ("Мастер..." шел у нас на Чеховском фестивале 2002 года), сценическая версия "Элементарных частиц" Мишеля Уэльбека и мощная мистерия "Берлин, Александерплац" по пророческому документальному роману А. Деблина 1928 года, где отлично показано, как "бытовое одичание" обнищавшей Германии 1920-х, резкий рост показной роскоши и числа юных люмпенов без будущего, готовых искалечить за 30 марок, стали лучшим "лабораторным бульоном" фашизма.
"Новые отверженные" Европы и наслаждение деградацией - тема "Кокаина".
"Те, кто правит политикой и экономикой, полагают правильным загонять в гетто все, что не поддается простому упорядочиванию", - говорит Касторф. Такие континенты, как Африка, полностью исключены из их "единого мира". Африка, кажется, не подлежит приведению в порядок ни в экономическом, ни в социальном, ни в медицинском плане. США предпочитают не замечать даже такого творения их собственных рук, как Либерия, зато бомбят Белград во имя прав человека. Треть населения в сегодняшней Германии стала маргиналами - они чужие всем остальным, обречены на замкнутый мир таких же, как они сами..."
Но вот что поразительно: маргиналы Касторфа не имеют ничего общего (кроме упорного саморазрушения) с маргиналами Остермайера. "Кокаин" поставлен по нереализованному сценарию Фассбиндера. В основе сюжета - полузабытый роман Питигрилли (Дино Сегре) о Европе 1920-х годов. Маргиналы Касторфа - вовсе не из гетто предместья, но из гетто салонов, кабаре, редакций Парижа и Чикаго. "Модерн" 1920-х прочитан режиссером сквозь опыт эпохи постмодерна.
...Но "Кокаин" - мощный сгусток театральной энергии, с удивительной игрой Катрин Ангерер в роли Мод (Maud) - проклятой (что явствует уже из имени), придурковатой и претенциозной Музы нового века - достоин подробного описания. О "Кокаине", о спектакле Рене Поллеша (единомышленника Касторфа и самого популярного молодого режиссера Германии) "Пабло в сток-центре", об "антиглобалистском" спектакле аргентинца Родриго Гарсиа "История клоуна Рональда Макдональда", о дискуссии "Старая Европа и наша Европа" с участием Жака Деррида - читайте в следующем номере "Новой газеты".
Пока ясно одно: шум театров, дискуссий и улиц Авиньона - шум времени. Его следует напряженно слушать.
...И еще одно: преследует диковатая мысль: совершенно неслучайно фестиваль возник именно в Провансе, в 20 км от дома, где жил г-н Нострадамус и были услышаны и записаны все его темные пророчества...
Авиньон
