"Дядя Отто болен" на Венском театральном фестивале
Вся Австрия дружно отмечает семидесятилетие гражданской войны 1934 года, в ходе которой фашисты окончательно задавили социал-демократов. Венский театральный фестиваль посвятил этой малозаметной войне специальную программу под названием "Словарь молчания". Готовились все ужасно серьезно, но ни один из проектов программы не заслужил в Вене такого безусловного одобрения публики, как моноспектакль Евгения Гришковца "Дядя Отто болен". Несмотря на венский экстаз, ему суждена рекордно короткая жизнь - спектакль сыграли всего пять раз, и больше его никто и никогда не увидит.
ГЛЕБ СИТКОВСКИЙ ВЕНА
Ситуация "датского" спектакля, который делается только ради денег и ни для чего больше, гадка и неприятна. Любому ведь ясно, что судьбы Австрии Гришковцу, откровенно говоря, по барабану и вряд ли он вообще имел понятие об этой самой войне до момента получения аванса от организаторов. Что ему австрийская Гекуба? Любого другого на гришковцовском месте ждал бы некрасивый конфуз, а в придачу еще и обидный ярлык конъюнктурщика. Но Гришковец непостижимым образом выкрутился - благодаря секретному оружию, которым в нашем театре может воспользоваться только он и никто больше. Называется это оружие искренность.
Свой спектакль он начинает с явки с повинной. Прием безошибочный: повинишься - тебе, глядишь, и скидка выйдет. Гришковец рассказывает все как есть - и про заказ, и про то, как Wiener Festwochen перевел для него кучу исторических материалов. "Я честно все прочитал, - доверительно делится Гришковец, - и понял: зря я ввязался в эту историю".
Это "зря" тут же будет подкреплено наглядным примером. Гришковец хватает новехонький портновский метр и беспощадно портит. Крохотный кусочек, вырезанный из самой середки, предъявляется зрителю - ну что, в самом деле, можно сказать об одном миллиметре, ничего толком не зная об остальных девятистах девяноста девяти? Обрезок быстренько куда-то заваливается под стол, и Гришковец, забыв про него, начинает рассказывать, о чем ему самому хочется - о дяде Отто.
Дядя Отто интересен Гришковцу прежде всего тем, что этого старого чудака никогда не существовало на свете. "Дядя Отто болен" - это пароль социал-демократов, который якобы должен был служить условным сигналом для начала всеобщей стачки. Лидеры пролетариата никакой забастовки не планировали, но кто-то напортачил с паролем, и из-за эфемерного дяди Отто случилось то, что случилось. По другим источникам, как уверяет Гришковец, это был дядя Карл. По третьим - вообще тетя Эмма.
Сам Гришковец к своему "Дяде Отто" относится с некоторым пренебрежением (заказуха, она и есть заказуха), и, конечно, он прав: этот спектакль - не бог весть какое событие в его творческой биографии. Но именно по этой причине он более расчетлив и в нем лучше видна театральная технология, используемая Гришковцом. Технология, собственно, совсем простая: приблизиться и удивиться. Трезво восприняв заповеди Козьмы Пруткова (это насчет того, что никогда не следует обниматься с необъятным), Гришковец упорно ведет от общего к частному. К тому светлому шарфику, что выбивался из-под пальто убитого рабочего. К выкинутому билету на спектакль Венской оперы, отмененный по случаю стрельбы. К телефонистке, которая в тот день, наверное, сошла с ума, сто раз выслушав фразу про болезнь дяди Отто (сколько же у старика племянников в Вене!). К расстрелянным домам, которые, если вдуматься, жутко красиво выглядели в момент пожара.
В былые годы Гришковец показал венцам едва ли не все свои спектакли - "Как я съел собаку", "Планету", "Дредноуты" (в последнем, к слову сказать, тоже шла речь о чужой истории) - и всегда считался любимцем Венского театрального фестиваля. Но ни одна из прежних работ не вызвала в Вене такой бури восторгов, как скромный по нашим представлениям спектакль "Дядя Отто болен". Возможно, австрийцам кажется, что спектакль получился только благодаря пресловутой "всемирной отзывчивости" русских. Но они ошибаются. Гришковец не отзывчив, он просто рассказывает о самом себе. А австрийцы думают, что о них.
