Чехов, Горький и Островский в Омске
На фестивале "Молодые театры России", который уже третий год организует Омский государственный камерный Пятый театр, самыми заметными авторами оказались Чехов и Горький. То есть были, конечно, спектакли, сделанные на основе "новой драмы", и небезынтересные, но если совсем всерьез, вовсе без семейных радостей и околотеатральных игр -Чехов, Горький. И не только на Омском фестивале. Еще Островский, Гоголь. О том, что происходит с нами и вокруг нас, они, оказывается, сказали с наибольшей полнотой и определенностью. Нынче, несомненно, так, может быть, завтра будет иначе, и поблизости от великих окажется кто-то из тех, кто сегодня широко известен в узких кругах. Хорошо бы, хотя русской классики (позволю себе причислить к ней Володина, Вампилова, еще, может быть, двоих-троих писателей из тех, кого посчастливилось застать) надолго, очень надолго хватит.
Совсем перестал смотреть телевизор. Информационным программам доверяю все меньше, а прочие - политические, аналитические... Ко мне обращаются ответственные лица, представляющие противоположные позиции, а я ловлю себя на том, что мне решительно все равно, правые они, левые или где-нибудь посредине. И о чем они говорят -все равно, потому что означенные лица, сколько бы их ни было, - на одно лицо. Вернее, без лица вовсе. Маска, ширма, видимость, ходячая сиюминутная целесообразность - на экране это очень хорошо видно, даже самая искусная демагогия не срабатывает. И иногда кажется: появись на экране этом живой человек, с живыми глазами и живым словом - я бы ему поверил, независимо от того, какой смысл в слова вкладывается, был бы живой человек, государственник, либерал или еще кто. Понимаю, странное признание для того, кто худо-бедно в общественной жизни десятилетиями участвовал. Но ничего не могу с собой поделать: больше всего боюсь потерять живые слова.
"Чудаков" Горького поставил в Пятом театре питерский режиссер Анатолий Праудин, оформили художники Март Китаев и Михаил Платонов. Нехитрое, кажется, оформление: ширмы-занавеси, из-за которых вдруг возникают персонажи. Именно вдруг: несмотря на неторопливое течение пьесы, спектакля, явление их кажется неожиданным, приковывает к себе внимание резко, внезапно. Фокус (для меня) в том, что персонаж возникает именно в тот момент, когда ему стало невыносимо за ширмой, и он готов открыть лицо, сознательно или абсолютно непроизвольно, интуитивно. Так появляется Самоквасов в замечательном исполнении Сергея Зубенко. Смешной, шумный, напыщенный, да и неуемный, прямо сказать. С полицией связался - жить-то надо. Влюбился - нелепо и, разумеется, без взаимности. Не первого разбора человеческий экземпляр, скажем так... А мне он жгуче, жадно, неотрывно интересен - потому что у него раненые, беззащитные, страдающие глаза.
Как жгуче, жадно, неотрывно был мне интересен Соленый-Карэн Бадалов в спектакле Петра Фоменко "Три сестры". Мучительная драма одинокого, отторгнутого, запутавшегося в комплексах человека, многократно усугубленная тем, что окружающие этой драмы не замечают, словно не признают за Соленым на нее право. У сестер, Вершинина, Тузенбаха, Андрея право такое есть, а у Соленого - нет. Что же остается? Пулю в лоб - одному из тех, кто не замечает, неважно, что ни в чем не повинному. А вскорости, может быть, и себе? А вот Епиходова из "Вишневого сада", пожалуй, не видел - страдающим. Хотя на замечательных спектаклях довелось побывать. Не приходило прежде в голову, что тридцать три епиходовских несчастья не так уж далеки от вершининских двух девочек и сумасшедшей жены. После омских "Чудаков" пришло в голову. И в любви все трое несчастливы - Самоквасов, Соленый, Епиходов. И револьвер епиходовский когда-нибудь возьмет да и выстрелит. Не одному же из такой незадачливой, несуразной компании Соленому от этой жизни отстреливаться...
Писатель Мастаков, главный персонаж "Чудаков" (впрочем, поди, знай, кто тут главный, а кто не главный), у женщин, напротив, чрезвычайно успешен. При том, что артист Владимир Останов наделяет его обликом почти комическим, не героическим уж во всяком случае. Большой и очень одаренный ребенок, личность до конца себя не сформировавшая, незавершенная, туманно очерченная. И за отсутствием личностей, очерченных не туманно, каждая из женщин вольна видеть в нем то, что хотела бы видеть. Пишет красиво, искренне, и говорит искренне и красиво, а в разгоревшийся вокруг его рассказа спор о том, что лучше, безнадежная правда или "сон золотой" утешительного обмана, вмешиваться как-то не хочется. Потому что важнее другое: у Мастакова живое лицо и живая душа, которая способна болеть. А на вопрос о том, что же лучше, вряд ли когда-нибудь найдется ответ.
***
На протяжении спектакля Мастаков в детской песочнице выстраивает какие-то башенки, стеночки зубчатые, они разрушаются, он вновь их выстраивает. Замки на песке - общепринятый символ непрочности, эфемерности, зыбкости. А что - символ прочности?Одни самолеты таранят небоскребы, другие взрываются сами, и, похоже, нет такой твердыни в обозримом пространстве, которая не могла бы в одночасье рухнуть, рассыпаться. А вдруг вопреки логике, очевидности, здравому смыслу, устоят замки на песке, вылепленные живыми человеческими руками?
Марк Захаров поставил своего "Иванова" в 1974 году. Я писал тогда об этом спектакле и еще Немировича-Данченко цитировал: "...Летели в преисподнюю одна лучшая газета за другой, уходили, как улитки в раковины, один лучший человек за другим..." К 74-му году лучшим, да и не только лучшим, было вовсе уж ясно, что не сбылись "оттепельные" надежды, получилось вовсе не то, на что рассчитывали, а возобладала извечная и тяжелая российская стабильность миропорядка. И люди начинали быстро уставать, становились раздражительны и нервозны - оттого, что результаты усилий, даже если кто-то продолжал их предпринимать, оказывались ничтожны, растворялись в пространстве, будто и вовсе их не было. Об этом ставил спектакль Захаров с гениальным Евгением Леоновым в роли Иванова. Наблюдая за происходящим некоторое количество десятилетий, понимаешь отчетливо, что никуда не деться от этих жизненных циклов. Что и про преисподнюю, и про уход, как улитки, в раковины - опять все верно.
"Иванов" в Новосибирском городском драматическом театре в постановке Сергея Афанасьева окликает того, захаровского "Иванова" из 74-го года. Художник Владимир Фатеев представил на сцене пространство разрушенное, запустевшее, где всякому нормальному человеку неловко и зябко, и только проходимец Боркин чувствует себя здесь вольготно, свободно, как рыба в воде. Артист Николай Соловьев превосходно играет эту свободу хама, радостное упоение шантрапы, понявшей, что пришел ее час, и что бы она, шантрапа, ни делала, ей за это ничего не будет. Ну, в крайнем случае, оскорбят -так что с того? Плюнь в глаза. Делов-то... Дальше - больше. В сцене у Лебедевых режиссер дает такую концентрацию торжествующей житейской пошлости, что вроде бы противоречит чеховскому письму, а, впрочем, "Иванов" -пьеса ранняя, переходная, и вообще -кто устанавливал, что и чему противоречит. Настораживает поначалу вот что: Иванов один из тех, кто существует в этой среде, не так, конечно, вольготно, как Боркин, неуютно, нескладно, однако существует. Вписывается, в общем-то. Один из прочих? Стоило ли тогда огород городить?
Постепенно понимаешь, что это, может быть, самое существенное в спектакле. Иванов, каким он задуман режиссером Сергеем Афанасьевым и сыгран артистом Владиславом Шевчуком, - в этой компании свой и чужой, неорганичен и органичен. Чужой - потому что понятия чести, достоинства не стали для него пустым звуком. Свой - потому что обычному человеку, не герою, не мученику, поставлены пределы временем и средой, с которой он связан множеством нитей, и за пределы эти редко кому удается вырваться. Иванов попытался -и надорвался, хотя будь другое время и другие пределы - он бы, наверное, сумел многое. Доказать обратное, суметь, совершить без всякой оглядки на пределы, можно только на собственном примере, что тоже случается, но вовсе уж редко. В новосибирском спектакле нам показали драму рядового порядочного человека, угодившего в эпоху, когда порядочность не в цене. Залежалый товар, неликвидный. В спектакле этом - два полюса, два одиночества - Иванов и Сарра - Светлана Галкина, которой и проклятье родителей, и болезнь, и остыл ость, отчужденность мужа создают вовсе уж узкий круг существования, безысходно узкий. Поразительна их последняя сцена, когда, наговорив друг другу самые страшные, какие только можно представить, слова, они оказываются в объятиях друг у друга, и никому этих объятий не дано разомкнуть. Страшные слова, но никого ближе нету, и умирать ей - у него на руках. Ну и ему после не жить. Так вот сложилось. Именно двум хорошим, достойным людям не нашлось места на нашем немалом клочке земли. Вот Боркину и компании - нашлось, да еще как нашлось...
По какой-то прихотливой ассоциации вспомнились строчки Михаила Светлова: Какой это ужас, товарищи, . Какая разлука с душой, Когда ты, как маленький, свалишься,
А ты уже очень большой. Маленький поплакал и поднялся, а большому-то уж, скорее всего, не подняться. Разлука с душой... В сумасшедшей нашей круговерти хоть иногда бы об этом вспомнить.
Театральную Россию сотрясают катаклизмы, проект театральной реформы на голову свалился, втихаря придуманный чиновниками, которые и стариков отменой льгот осчастливили, и административно-министерские дела запутали так, что черт ногу сломит, а им все мало. Проект реформы, которая, будучи осуществлена, не оставит, похоже, от нашего репертуарного театра камня на камне. Одна надежда: завязнет театрально-реформаторская отвага в неизбывном российском бездорожье. А тем временем Омский Пятый театр в третий раз провел свой фестиваль "Молодые театры России", единственный, если не ошибаюсь, ежегодный театральный фестиваль в нашей провинции. Так что до встречи на следующем фестивале, который должен случиться осенью 2005 года.
Маленькие дети, да и не совсем маленькие, лепили живыми руками свои замки в песочницах.
