Режиссер Андрей Жолдак вызвал настоящую бурю страстей на XIV международном театральном фестивале "Балтийский дом", который только что завершился в Санкт-Петербурге. Его спектакли "Месяц любви" по Тургеневу и "Четыре с половиной" по Гольдони взорвали ровную фестивальную программу из работ классиков Някрошюса и Гинкаса, новичков и представителей среднего поколения Коршуноваса и Морфова.
"Месяц любви" - это пять часов стильных черно-белых кадров-вспышек. Поток картин как поток сознания, заставляющий вспомнить о Прусте и Джойсе, Дали и Магритте. Новый темпоритм - и почти полное отсутствие слов, которые в предыдущем веке себя безнадежно скомпрометировали. Умение вместить бездну информации в одну картинку, где можно легко перемещаться из будущего в прошлое. Сила художника - в чувстве времени, которое он выражает в новом ли ритме музыки, новом ли монтаже в кино, - так вот Жолдак уловил новый принцип организации театрального действа в век Интернета и еще многого, о чем раньше и не догадывались. Прибавьте старую, как мир, чувственную радость жизни на его спектаклях - без чего театр немыслим во все времена.
При чем здесь Тургенев, спросите вы, и его "Месяц в деревне"? Наивно предполагать, что сегодня эту пьесу может кто-нибудь поставить так, как Эфрос, и сыграть так, как Яковлева. Остался миф, архетип культуры, вечный сюжет о любви немолодой женщины к юноше, о соперничестве и ревности - его-то и воплощает Жолдак. Он разместил действие пьесы между "Ох" и "Ах" - именно эти слова написаны на больших щитах, которые, соединившись, вот-вот раздавят изящную черноволосую Наталью Петровну в нарядном белом платье. Он населил сцену всякой живностью: муляжи собак, кур, коров и даже кабана принимают активное участие в спектакле и тоже, как и люди, жаждут любви. Летит на черном фоне белый пух, льются потоки воды, в ведрах плещется настоящее молоко - и все эти природные компоненты легко уживаются со сломанным, как в компьютерной графике, пространством, причудливой игрой пластики и света. Жолдак - из того поколения режиссеров, которые уже в первом акте "Вишневого сада" знают, что он продан. Его картины быстро сменяют друг друга - и зрительское сознание, воспитанное на линейном восприятии пьесы и статичных мизансценах, не всегда оказывается к этому готово. Задумав
"Месяц любви", он уехал вместе с художницей Татьяной Димовой в глушь и там нарисовал, раскадрировал весь спектакль (говорит, не знал, что подобным образом работали Кантор и Гротовский). С одним из самых острых экспериментаторов новой режиссерской волны беседует обозреватель "МН".
- Ваши театральные картины - как они возникают? Что для вас первично - текст, актер или, может быть, сны?
- На репетицию я прихожу совершенно свободный - у меня нет заранее приготовленного решения. Беру в руки дирижерскую палочку, смотрю на артистов - а мне нужно, чтобы все артисты были на репетиции, и когда начинаю работать, на меня сверху идет... как бы это сказать? Поток. Я вижу определенные картины, образы. Тут важно быстро отделить нужное от ненужного. А видеокамеры все снимают с двух точек. То есть картинку, которая передо мной, надо быстро считать и зафиксировать. А потом все это медленно расшифровывается и анализируется.
Впервые я стал так работать на "Тарасе Бульбе" (спектакль, который три года назад Жолдаку предложил поставить на свой страх и риск директор "Балтийского дома" Сергей Шуб. - Н. А.). "Бульба" вообще поменял всю мою жизнь. До него я был обычным режиссером, служил тому постановочному театру, которого много и в России, и в Восточной Европе. Мои спектакли имели кассовый успех, но не слишком окрыляли. И вот меня приглашают на "Балтийский дом" и дают сорок дней на постановку. Что-то открылось во мне - не знаю, Петербург ли вмешался, белые ночи, но точно что-то нематериальное. Я понимал, что попал на очень хороший фестиваль, это мой единственный шанс. А времени кот наплакал, и артисты не из другого театра - из другой галактики. Вы же их помните?
Помню - и безвестных питерских актрис, которые заиграли в "Тарасе Бульбе", словно это был их последний спектакль, и избалованных московских звезд, которые в "Чайке", поставленной Жолдаком в Театре наций, послушно ползали на животе по воображаемому озеру, квакали и со всего размаху разбивались о самую настоящую стену. Помню и удивление столичных театралов на прошлом фестивале NET: до чего же преданы Жолдаку артисты Харьковского театра - они с азартом первокурсников, бритые под ноль, сидят на цепи в клетках в "Иване Денисовиче" или, обнаженные, тонут в мыльной пене в финале "Гамлета". Они подолгу и без выходных репетируют, воплощая цветные сны, которые Жолдак видит по ночам, а по утрам записывает.
Один из своих спектаклей он так и назвал: "Гамлет. Сны". Там нет шекспировского текста, нет мучительных сомнений, быть или не быть, - конечно, быть! - нет пьесы-мышеловки, горы трупов, тени отца Гамлета и еще многого. Зато есть удивительные сцены (кино, фотография, балет, клипы - ото всего понемногу, но жанр принципиально иной
- вот они, новые формы, мечта чеховского Кости Треплева), есть редкая энергетика, драйв, абсолютно раскрепощенная сексуальность и почти экстатическое погружение в атмосферу праздничного, заряжающего силой жизни действа.
- У вас на Украине крепкие театральные корни: за спиной три Тобилевича, известный драматург и два актера.
А с Харьковским театром имени Шевченко контракт на два года, и никто не знает, захочет власть оставлять у себя возмутителя спокойствия или нет.
- Я тоже этого не знаю. В Харьковском театре на Лесе Курбасе все закончилось, когда в 1933 году его сняли, - хотя осталась удивительная способность труппы держать театральную форму. Когда я пришел, там было четыре непримиримых актерских клана. Из семидесяти артистов тридцать пять я занял в Солженицыне, а тридцать пять - в Тургеневе. Утром репетируем "Ивана Денисовича", вечером - "Месяц любви", и так четыре месяца подряд. Хотел играть два этих спектакля один за другим в течение двух вечеров: что с нами и нашей культурой было в XIX веке (Тургенев) и что стало, а теперь уже тоже было в XX веке (Солженицын). Один спектакль медитативный и красивый, другой-жесткий и прямолинейный.
- У ваших спектаклей очень разная энергетика: в
Солженицыне - разрушительная, а вот в "Гамлете" - созидательная.
- Так и перед актерами стояли совершенно разные задачи. В "Денисовиче" артисты к зрителю напрямую не обращались и должны были вызвать в нем дискомфорт, агрессию.
- А зачем агрессия в зрителях?
- Это была своего рода провокация. Я принял театр в Харькове, где все спят, и вот ставлю там свой первый спектакль - чтобы все проснулись.
- И в Москве проснулись: и сам уважаемый автор яростно протестовал против таких интерпретации, и пресса словно с ума сошла.
- Как начинались репетиции? Я предложил актерам проводить их в клетках, где стоят миски с водой и с едой, а вокруг - собаки. Чтобы подлинное ощущение ГУЛАГа возникло.
- Но и в ГУЛАГе люди не превращались в животных.
- Мне Роман Балаян показывал документальный фильм о Параджанове, который не один год отсидел. Параджанов - великий художник, но перед камерой был прежде всего человек, которого били, унижали, и он стал другим. Перерождение неизбежно в этих обстоятельствах. Мне важно было найти символ той агрессии, которая уничтожает человеческое в человеке - отсюда эти собаки, эти бьющиеся яйца в "Иване Денисовиче". Если бы можно было, я бы еще жестче сделал..
- Как ты относишься к тому, что ты сейчас модный режиссер?
- Плохо. Нельзя не видеть, что большая часть молодежной аудитории ушла сегодня из театра - она переместилась в кино, в моду, ночные клубы. В Европе эта публика ходит в театры, а у нас - нет. Я с огромным уважением отношусь к русской театральной культуре, но у меня ощущение, что в московских театрах сегодня время остановилось. Они не используют и десятую часть возможностей, которые сейчас открыты, - в звуке, изображении, решении пространства. В Америке или Германии меня никто не назовет модным - там давно экспериментируют, интересуясь только тем, талантливо получается или нет. А в России я почему-то модный. Чтобы изменилась театральная реальность, нужны не один и не два режиссера, которые работают по-новому.
- Что бы тебя могло обрадовать?
- У меня одна мечта - свой театр. Во мне идеи пищат, как нерожденные дети. Я мечтаю о продюсере, для которого бы не было невозможного. Кто-то сказал: надо жить там, где тебя хотят и любят. Для театрального режиссера это особенно важно. На Западе я не скандалист, а просто режиссер. Очень люблю своего учителя Анатолия Васильева. В каждой театральной стране должна быть своя вершина - чтобы с нее время от времени звонил колокол. Книги Васильева изданы в Германии, во Франции, но не в России.
Только что Жолдака на две постановки - любые, по его выбору, - пригласил Томас Остермайер, возглавляющий знаменитый берлинский театр "Шаубюне". А переговоры о работе в Москве пока остаются переговорами.
***
Досье
АНДРЕЙ ЖОЛДАК родился в 1962 году. Окончил Российскую академию театрального искусства. Ставил спектакли на Украине, в России, в Румынии. Сегодня - генеральный директор и арт-директор Харьковского академического драматического театра имени Шевченко "Березиль". Президент Международного фонда "Украина-Культура-Европа". Его постановки отмечены премиями международных театральных фестивалей BITEF (Белград), "Контакт" (Польша), "Sibiu" (Румыния), "Нурдерзон" (Нидерланды), "Мистецке березилля" (Киев, Украина). Только что награжден Театральной премией ЮНЕСКО-2004. Женат, имеет двоих сыновей.
