Под занавес театрального фестиваля "Балтийский дом" знаменитый литовец Оскарас Коршуновас показал свою версию шекспировской трагедии "Ромео и Джульетта". Начинался фестиваль постановками другого литовца-Эймунтаса Някрошюса. После спектакля Коршуноваса председатель СТД Александр Калягин вышел на сцену и сказал актерам, что счастлив в их лице "поздравить великий литовский театр".
Спасибо тому страстному переводчику, который донес до публики спектакль Коршуноваса: он был и кокетливой Джульеттой, и гневным Тибальтом, и безумным от любви Ромео. В спектакле Коршуноваса играет все, включая приплясывающую коляску и веселящийся трехколесный велосипедик, - немудрено, что переводчик тоже заигрался. Порой он даже переигрывал актеров: сидит человек в своей будке и беснуется, тревожится, сгорает от любви.
Сентиментальные сценические истории о двух влюбленных - с балкончиками, цветочками и восходящей луной - ушли в прошлое. В спектакле Коршуноваса насилие и поэзия неразрывны. Любовь Ромео и Джульетты - случайный эпизод в скрежещущей, орущей, пахнущей потом Вероне, да и сами эти молодые люди плоть от плоти средневекового итальянского города. Им, конечно, уготована особая участь, но все же они Монтекки и Капулетти.
На сцене борются два клана, а Коршуновас строит свой спектакль на борьбе трагедии и фарса. На сцене - то ли кухня, то ли склеп. Скорее всего - и то, и другое. Или пекарня. А "две равно уважаемых семьи" - конкурирующие по правилам итальянской мафии пекари: они беспрестанно месят тесто, выминают какие-то фигуры, дерутся ими.
Все словно сделано из металла: и скелеты, и сковородки, и какие-то'подносы-кастрюли, и открытый гроб. Два флага на самом верху этой кухни-склепа направлены остриями друг на друга: семьи воюют.
Одна сцена эхом откликается в другой: Ромео (Гитис Иванаускас) и Джульетта (Раса Самуолите) встречаются впервые и падают в стоящий посреди сцены чан с мукой. Выбираются из него, снова падают. В финале они, с белыми лицами (лица мертвых в этом спектакле "белят" мукой), обмякнут в этом чане. Спектакль соткан из таких сочетаний.
Мертвые не покидают сцену, они наблюдают за происходящим. Когда убивают Тибальта (Дарюс Гумаускас), его лениво приветствует уже мертвый Меркуцио (Дайнюс Казлаускас). Потом они, белолицые, посматривают, как ведут себя живые: Меркуцио сидит на самом верху огромной пекарни, проем в которой образует крест, и медленно просеивает муку, Тибальт устраивается на крышке гроба. В этом нет ничего зловещего. Естественное соседство. Так же едины свадьба и похороны: вокруг спящей Джульетты проносят фату, белый шарф, подвенечное платье, какие-то яства. Медленно, как во сне, все это плывет над Джульеттой. Свадебная церемония - предвестье траурной. В спектакле Коршуноваса одно проистекает из другого. Можно сказать, что даже предметы быта в этой постановке "наэлекризовываются" трагедией: когда по сцене с грохотом рассыпятся ложки, поварешки и кастрюли, это подействует похлеще колокольного набата. Словом, режиссер более чем искусно сочетает "пекарню и склеп", свадьбу и похороны.
И фривольности вроде поцелуя монаха Лоренцо и Кормилицы или галстука, что свисает у Париса меж ног, и "оживляж" в виде Кормилицы, чиркающей спичкой о подошву и закуривающей сигаретку, - не противоречат драматизму. Возможно, трагедия не была бы так трагична, если бы ее не оттенял фарс.
Слияние живых и мертвых достигнет апогея, когда Джульетта проснется и заметит в склепе умершего Ромео. В мгновение, когда он только что умер, а она только что ожила, они смогут друг друга увидеть.
